main

входящим

Я отвечаю только за то, что мною написано. За свои слова.
За то, что вы здесь прочтете и за ваши эмоции в связи с прочитанным - я не отвечаю.
main

Символ веры

Прежде, чем стать профессиональным дайвером в системе PADI, новобранец проходит обязательные курсы. И практику после них. Один из таких курсов, за шаг до того, как получить профессиональный сертификат - курс PADI Rescue Diver, довольно тяжелый, если тот, кто тебя обучает, знает свое дело и твое желание в дальнейшем работать. Потому что курс этот - он о самоконтроле и самоспасении прежде всего, и о спасении других в критических ситуациях.

Курс этот учит реально оценивать свои силы, трезво оценивать ситуации и сопоставлять с возможностями. Море, оно ничего не прощает. Даже (и особенно) добрых намерений, если они не подкреплены силой, навыком и опытом. Один из важнейших моментов в этом курсе - помощь другому дайверу при панике. Потому что это опасная ситуация не только для того, кто в панике сам, но и для всех, кто рядом. Учат так спасти,чтоб не утонуть вместе с жертвой.

В этот же курс входит поиск пропавших и моделирование реальных ситуаций спасения. Одно из упражнений в этом курсе - один дайвер играет "утонувшего и потерявшегося". Задача другого: отыскать пропавшего под водой и над водой, организовать подъем, транспортировку, выгрузить на берег и оказать первую помощь.

И вот мы с Т. проходили этот курс с одним из лучших инструкторов, каких я знала в жизни. А на курсе вместе с нами были люди с колоссальным опытом погружений. Да, есть люди, которые раз в 2-3 года проходят повторно этот курс, даже не делая из дайвинга профессию. Вот с такими мы этот курс и сдавали - на пляже 5*отеля, по сути на глазах у праздных отдыхающих: я и пятеро крепких, здоровенных мужиков. И хоть пару раз всем говорили в микрофон, на 4 разных языках: проводятся учения, сохраняйте спокойствие - состав-то меняется. Кто и вовсе не слушает, что там аниматоры бубнят.

Представь себе: ты лежишь на пляже, пьешь свой беллини, и тут на твоих глазах - из воды на понтон вытаскивают тело. Скидывают с него все лишнее - маску там, жилет какой-то. И начинаются реанимационные всякие штуки. Причем тащит довольно крупного мужчину из воды - такой дрыщ, как я. А до того, как тащить, я его как мешок еще и к берегу в воде волоку, нельзя чтоб "жертва" помогала. То есть создается максимально реалистичная аварийная ситуация. И ты за этим тоже наблюдаешь, с беллини в руке.

И вот на этом пляже были люди - которые прямо в одежде, а иногда и с коктейлем или мобилкой в руке, прыгали в воду и спешили на помощь. Кто-то подходил с советами или помощью - пока мы друг друга "реанимировали". Бросались помогать, тащить, переворачивать.

А когда "реанимировали" меня - в воду прыгнули аж три одетых вовсе не в плавки парня. А на понтоне собралась целая толпа! И вот пока меня "спасали", наш инструктор объяснял всем встревоженным - что это инсценировка, а я изображала утопленницу, у меня пропала маска. Приметная, меченая и довольно дорогая. Исчезла с понтона, а мне же назад в воду идти через 5 минут - искать свою "жертву", курс закрывать!

И мы начали маску искать, вместо нашего курса. И нашли. У очень приличной компании, вот с виду никогда не подумаешь вообще. Причем особая пакость, двойной мерзости осадок ситуации был в том. что эти люди подошли на понтон - ну вроде из любопытства, потом как и все, делали вид, что помогают. И упирали на то, что маска их, даже когда я им показала изнутри, на шлейке - мое имя и знак нашего дайв-центра...

Что я вынесла из курса PADI Rescue Diver для себя лично? Во-первых понимание: человек в панике - опасность не только для себя, спасать его надо умеючи. Не сможешь.понимаешь это - не лезь. Во-вторых: люди ужасно невнимательны, но в большинстве - они готовы на самопожертвование в критической ситуации. Прыгнуть в воду в чем стоял, чтоб тебя спасать. Даже если их никто о том не просит. И это естественное свойство людей, такое же, как способность утопить спасающего - у запаниковавшего. Ну и в-третьих... внезапная низость возможна даже у людей, про которых никогда такого не заподозришь. Но альтруизма - в разы, на порядки, больше. В этом моя вера, то практическое знание, что дает силы жить.
main

О Федоре и о себе

Хорошо, что внимание у меня - как у птенца, и отвлечь несложно. Только хотела написать злобное рр про мерзких мудаков (тм), как решила, что сначала полью цветы - и вместо мерзких мудаков, которых у всех в лентах и так с избытком, расскажу про лузера Федю.

Лузер Федя достался нам в наследство от прежней хозяйки нашего цветника, женщины много более умелой и рукастой, чем я. У нее-то, небось, Федор не был бы лузером, а стал бы... не знаю, кем бы он стал, но наверняка уже был уважаемый Федор Иванович, а там глядишь, и глубокоуважаемый даже.

Но в моих руках он уже пятый год остается лузером Федей, конечно. Зимой лузера Федю вымораживает даже над подоконником с радиатором, через оконное стекло. Летом лузеру Феде то сильно жарко, он желтеет и отворачивается, то слишком темно - он хиреет и разворачивается в другую сторону. По изгибам и искривлениям лузера Феди можно проследить всю его корявую судьбу в моих не менее корявых и небрежных руках. По бледным пятнам на его горбатом позвоночнике можно отслеживать календарь наших отлучек. По проплешинам в редких волосенках - краткие, безрадостные моменты наших встреч.

К тому же я не люблю Федора. Вот не испытываю к нему симпатии, и все тут. Хоть и понимаю, что парень осиротел внезапно, и я могла бы стать ему новой матерью - а веду себя, как мачеха. И даже порываюсь всякий раз Федю, лузера, выкинуть из своего дома. Не то чтобы он там что особо меняет - машу каслом не испортишь, но жить с ним под общим потолком мне как-то без надобности, да и без приятствия. Ишь, стоит, раскорячился, урод, небо застит моей нежной, тоже болезненной, но любимой девочке Марысе, фиалке глаз моих. А ведь если подумать, то это его дом! Федор здесь родился и вырос, и тут к нему подселили нас, уродов, и он молча, стоически это все терпит - который год.

И вот каждый раз, как я порываюсь выкинуть лузера Федю вон, в открытый придурочный мир, где и люди-то людям - волки, я понимаю что.

Я понимаю, что лузер Федя - нихуя не лузер. А настоящий борец и молодец, и история выживания и борьбы этого неказистого, горбатого, лысого с проплешинами то ли фикуса, то ли адениума (кто ж его разберет, лузер он и есть лузер!) - это такой героический жизненный подвиг, что была б я не криворукий человек, а хоть на что годный, то давно уж величали моего Федю - Федором Ивановичем. И глубоко бы его уважали. И был бы он стройный красавец с буйной шевелюрой. а не это недоразумение.

Вот и получается, что ни пишешь, то про любовь, а мерзкий мудак - это я и есть. так-то.
main

Вишнёвый сад. Акт 3, с прологом и эпилогом

Когда семья городских людей переселяется за город, они предвкушают. Предвкушения эти совершенно не меняются: хоть сто лет назад, хоть сегодня - они все те же. Раневская, Гаев, антоновка, чай на веранде. Меняются удивления и сюрпризы, которые ждут горожанина на тернистых тропах загородной жизни.
Collapse )
Когда и если возмечтает дражайший мой читатель об идиллии на лоне природы, о рассветах с видом на цветущий сад, о шорохах и скрипах любовно построенного дома, о тихих покойных вечерах с чаем на веранде, о радостях садовода и плодах огородника - прочти. невидимый друг, эту скорбную семейную сагу. А от Чехова, также и от Бунина с Тургеневым - воздержись, нервный и пугливый житель мегаполиса. Ибо Фирс нынче дорог и капризен, а горожанин в загородной жизни - сам для себя опасен. И зима, по обыкновению, близко. Про зиму и так все понятно.
main

Вишнёвый сад. Акт 2.

Антон Павлович довольно долго носился с названием своей пьесы. У него в воображении родился вообще вИшневый сад, потом уже остальное наросло. Но вся эта плодово-ягодная тема, в том числе и вИшневые сады - дела новой прагматичной эпохи, коммерции и чистогана. А Чехову нужен был образ романтический, для красоты, для праздности, не для пользы. Так чеховский сад и стал ВишнЁвым, за что его бурно, но справедливо, обругал Бунин.

Вишнёвый сад - это чтоб никакого намека на всю практическую возню, рутину, прививки, арендаторов, урожайность, усушку и утруску. Чтоб чистый сок, чистый цвет, и никакой никому от того выгоды, окромя идиллии и загородного релаксу в гамаке.

Collapse )
И это только малая часть цветочков. Ягодки - в третьей, драматической части. Антракт.
main

Вишневый сад. Акт 1. Куда приводят мечты

Со времен Чехова и Бунина образ городского жителя, переселяющегося вслед за вечной мечтой о покое, тишине и уединении на житье в идиллическое загородное имение (пусть размером оно в скудные казенные 6 соток), не утратил своей трагикомичности. Отец мой, например, в возрасте примерно около пятидесяти, стал жертвой Вишнёвого сада.
Collapse )

Но это все - потом. А сейчас - занавес. конец 1 части, антракт.
main

Виктор Мбо. ПРОГУЛКИ У МОРЯ

В конце каждого года я вспоминаю этот рассказ. Это лучший рождественский рассказ всех времен и народов - в моем персональном рейтинге. Я рада быть знакомой с его автором, который когда-то подписывался как "Виктор Мбо" - на самом деле зовут его Виктор Солодчук. В этом году я снова оставлю этот рассказ под елочкой. И конечно же: если вы когда-нибудь под Рождество встретите старика на санях с длинной бородой и в красном кафтане, не разговаривайте с ним. ЭТО НЕ ПРИНЕСЕТ ВАМ СЧАСТЬЯ.

ПРОГУЛКИ У МОРЯ

В конце 2000 года, а точнее, поздней осенью, с наступлением октябрьских сумеречных дней, я окончательно сошел с ума и прекратил искать работу. Бестолковый марафон по офисам и агентствам мягко перешел на ходьбу в ближайший магазин за хлебом, чаем и сигаретами, а вскоре и вовсе сменился неторопливыми прогулками между пустых санаториев, вдоль безлюдных пляжей курортной зоны, где в абсолютной тишине остывало побережье, вместе с морем неуклонно погружающееся в зимний анабиоз.
Мой ежедневный маршрут стартовал от санатория "Красные зори", петлял среди кустарников дикой маслины и через небольшой парк спускался по облысевшим склонам к пляжам и пирсам, к самой воде. За бетонными парапетами, отделявшими песок от асфальта, протянулась длинная многокилометровая дорога. В конце она круто поднималась наверх, туда, где за белым минаретом старого маяка сурово высились купола храмов мужского монастыря.
Я проходил вдоль серых песочных пляжей, мимо длинных холодных пирсов, густо усиженных чайками, мимо яхт-клуба, где вытащенные на берег яхты и катера забавляли меня своими названиями. Вот "Cвятой Николай", большой и старый, как и положено самому уважаемому святому, уставился в небо крестом своей мачты, вот "Алые паруса" – большая крейсерская яхта, ослепительно белая на фоне облупившихся рыбацких шаланд с женскими именами: "Настя", "Люся".
Почти всегда я поднимался наверх, к монастырю, и в храме мог подолгу стоять перед темными золочеными иконами, вслушиваться в неразборчивое чтение службы или наблюдать за лоснящимися от собственной значимости отроками семинарии.
Скоро мои маршруты стали ежедневным ритуалом и занимали уже весь световой день. Я перестал вспоминать предыдущую жизнь, как если бы ее и не было. Работа в банке, финансовые кризисы, клиенты, котировки, деньги, семья - все это перестало для меня существовать.
Очень редко размеренность моей новой жизни нарушалась штормовой непогодой, но это длилось так недолго, что нисколько не расстраивало меня, и даже приятно радовало предвкушением завтрашнего дня.
Как бы понимая самодостаточность моей новой жизни, родственники и друзья один за другим перестали меня посещать, телефон звонил все реже, а вскоре и вовсе умолк. Последней перестала приходить жена, красивая женщина с большими грустными глазами, мать моего сына. Она как-то испуганно перекрестилась и сказала, что меня необходимо сводить в монастырь, на что я правдиво ответил, что бываю там каждый день. На следующий день, придя домой к вечеру, я отметил отсутствие детской кроватки и фортепиано, а соседка сказала, что приезжали родственники жены на грузовой машине и все увезли. С этого дня больше никто не тревожил меня, и мои прогулки стали еще более продолжительными.
Вечерами я подолгу просиживал в кресле-качалке, перечитывая только те книги, которые уже читал когда-то в детстве, переживая заново Конан-Дойла, Борхеса, Жюль Верна, Воннегута, Астрид Линдгрен, Льюиса Кэролла, Толкиена и многих, многих прочих.
Мне не хотелось ничего нового, потому что ничего нового для меня и быть не могло, меня все устраивало так, как оно есть. Я был совершенно счастлив.
Небольшие сбережения, оставшиеся от моей биржевой деятельности, по самым приблизительным расчетам (я уже не утруждал себя точными) позволяли не беспокоиться о деньгах до весны будущего года. К тому же, потребности мои были ограничены едой, табаком и коммунальными услугами.
Так, в сладкой паутине своих мыслей, я пребывал в безмятежном одиночестве, день за днем проходя один и тот же маршрут: "Красные зори" – маяк – монастырь. Неожиданно для самого себя я стал писать стихи, как сейчас понимаю, слабые и наивные, строчки и рифмы настигали меня повсюду - у моря, в кресле, в ванной, на улице:
А в Черном море - белая петля сияет ночью,
Как жаль, что это вижу только я, а ты – не очень…
Или:
Вмерзаю в берег белым валуном, сижу совой,
Я сам себе желаю сладких снов - идите все домой.
Последние слова, без сомнения, не были адресованы кому-то конкретно, я просто открещивался, от внешнего мира, от образа жизни, который оставил в прошлом, от людей, которые его исповедовали. Мне было жаль своих бывших друзей, бывших сотрудников, бывших случайных незнакомых прохожих, вовлеченных во вселенскую круговерть суррогата жизни, чей мозг разъедала язва социальной адекватности. Но, единственное, в чем я мог им помочь – это не мешать сходить с ума, в благодарность за тот покой, в котором они оставили меня.
Используя компьютер исключительно в качестве печатной машинки, я редко проверял свою электронную почту. И не то, чтобы мне никто не писал. Отнюдь, в преддверии Рождества корреспонденция была весьма обширной, но я не ждал от этих писем ничего значимого, и даже ничего не значимого для себя. Почти что ничего.
Моя детская любовь, девочка с маленьким телом, длинными тяжелыми волосами и стальной полоской во рту для выравнивания зубов, очевидно, наконец-то позабыла обо мне, или просто разучилась писать по-русски в своем Нью-Йорке. Во всяком случае, некоторое время она была единственным человеком, о ком я вспоминал иногда и от кого ждал поздравления к Рождеству и Новому году. Но она не написала. Вскоре я забыл и о ней.
Я не оставлял свои поэтические опыты, напротив – стал писать короткие тексты в прозе, не пытаясь, впрочем, их как-то осмыслить в контексте литературы вообще. Однажды я даже отправил несколько текстов в какой-то литературный журнал, однако мне никто не ответил. Собственно, я и не ждал ответа. Было что-то мистическое в такой односторонней связи с миром. Обо мне помнят все, я обо всех забыл, я никого не хочу видеть.
Иногда у моря я встречал людей, так же медленно бредущих по пустынному побережью. Странные это были люди, всегда одни и те же, они неизменно следовали по своим маршрутам, так же, как и я, погруженные в собственное одиночество.
Один из них, невысокого роста старик с длинной густой бородой, похожий на сказочного гнома, казался мне удивительно знакомым. Встречая его на пляже у большого желтого камня под монастырем, я наблюдал одну и ту же картину. Старик доставал буханку черного хлеба и кормил чаек. Когда голодные птицы слетались над ним, старик читал "Отче наш". Обрывки ветра доносили слова молитвы, и всякий раз мне казалось, что я слышу не совсем то, что он читает. "Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое", – читал гном, а мне слышалось: "Да СЛЕТИТСЯ имя", и кружащиеся над стариком чайки как бы подтверждали – да, слетится! "Да приидет царствие Твое", я слышал "ПРИЕДЕТ царствие", и в этой связи вспоминалась нечто совсем детское и забытое – "Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете".
На город медленно опускалась зима. Заметно похолодало, и в декабре мне пришлось выбраться на городскую барахолку (сколько же там людей, как же там шумно и грязно!) где я купил огромную волчью шубу, изрядно проеденную молью, но все же очень теплую и удобную. Выпал снег, задул северный ветер, и теперь я уже никого не встречал у моря во время своих прогулок. Сбережения мои порядком истаяли, пришлось практически отказаться от еды, но зеленый жасминовый чай и заготовленные впрок банки с вареньем по-прежнему поддерживали мои силы утром и вечером. Что будет дальше, я не думал, не хотел даже представлять.
Не разделив любовь к варенью и зеленому жасминовому чаю, ушла моя кошка. Она посмотрела своими огромными зелеными глазами, что-то извинительно пискнула, и в форточке мелькнул пушистый серый хвост. Больше я её не видел.
Наслаждаясь одиночеством, я сидел вечерами за компьютером, записывал собственный бред и наслаждался покоем. Получался очень интересный текст, что-то в нем было от французского экзистенциализма, такая же отстраненность содержания и нарочитая протокольность формы. Теперь я писал по тысяче слов в день, никогда впоследствии не поправляя текст. Перечитывая его утром, я удовлетворенно хмыкал и отправлялся к морю.
Прогулки мои оставались ежедневным ритуалом, но из-за холодов стали значительно короче. Кроме того, я не хотел отвлекаться от работы над романом (так сам для себя я называл собственный же бред). Время, казалось, остановилось, дни недели и числа представлялись чем-то наподобие имен давно умерших людей, не имеющих ко мне малейшего отношения.
Однажды, поднявшись к монастырю, я увидел там много людей и узнал, что сегодня канун Рождества. В храме я зажег две свечки, одну перед иконой Николая-угодника – во славу Формы, другую Богоматери – за здравие Содержания. По окончании праздничной службы, когда многочисленные иеродиаконы в предвкушении скоромного столпились у дверей трапезной, я побрел своей дорогой.
Было уже достаточно поздно, у моря дул пронизывающий ветер, но сердце мое билось ровно и спокойно, наполненное торжественной пустотой заснеженного берега.
И неожиданно ко мне пришло понимание необходимости завершить роман непременно сегодня. Совершенно ясно я увидел, какими именно словами текст будет окончен: ЭТО НЕ ПРИНЕСЕТ ВАМ СЧАСТЬЯ.
Эти слова не показались мне тогда странными. Я увидел каждое слово снизу, сверху и как бы изнутри.
Запахнув покрепче шубу, я спрятал голову под тяжелый воротник и поспешил домой.
Я прошел почти половину пути, когда вдруг услышал странный звук. Какой-то тонкий звон, как будто бы колокола монастыря, оставшегося за спиной, стали вдруг совсем маленькими и раскачивались где-то совсем близко от моего уха. Не успел я об этом подумать, как из-за поворота показалось большое светлое пятно, стремительно приближающееся ко мне. На всякий случай я отошел в сторону и спрятался за деревом. Ждать пришлось недолго – через несколько минут пятно приблизилось настолько, что я увидел шестёрку оленей, запряженную цугом в красные расписные сани. Картина выглядела слишком невероятной даже для пустынного морского пейзажа, поэтому я стал заинтересованно наблюдать, не выказывая, впрочем, своего присутствия.
Поравнявшись с деревом, за которым я пытался укрыться, сани остановились, и оттуда бодро соскочил старик с большой седой бородой, одетый в красный балахон и такую же красную шапку с меховым отворотом. Отойдя от саней, старик подошел прямо к моему дереву, на ходу расстегивая широкий пояс. Потом в двух шагах от меня послышалось громкое журчание. Тогда я выглянул из-за дерева, чем очень смутил старика. Каково же было мое удивление, когда я узнал в нем своего давнишнего знакомого – гномоподобного чтеца молитв и кормильца чаек! И еще одна догадка поразила меня, когда я вспомнил лицо святого Николая, перед иконой которого только что поставил свечку! Это был точно он!
Оправившись от смущения, старик поздоровался со мной, как ни в чем не бывало. Заметно было, что он тоже узнал меня.
– С Рождеством Христовым, – зычно прокричал он, уже вскакивая в свои сани. – С Новым Годом! Теперь все будет хорошо, детка, возвращайся домой, – донес до меня ветер его последние слова из-под стука копыт.
– И вас с Новым… – промямлил я вслед мчавшимся саням.
Несмотря на усталость, я как-то очень бодро дошел домой, заключительные слова для моего романа еще напоминали о себе, но больше я размышлял о недавней странной встрече. Старик, Дед Мороз, святой Николай смешались для меня в один образ, и я даже не заметил, как дошел до собственной двери. К моему удивлению, на пороге ждала моя кошка. Она сразу же громко замурлыкала и стала тереться о сапоги, выражая, тем самым, высшую степень кошачьей любви. Поглаживая кошку, я уснул, так и не записав в этот вечер ничего из того, что собирался.
События следующих дней так прочно врезались в мою память, что я могу вспомнить их поминутно. Проснувшись рано утром, я включил компьютер и увидел письмо из Нью-Йорка, которое начиналось словами: "Любимый мой * * *". Так меня называл только один человек, это она, девочка с маленьким телом, длинными тяжелыми волосами и стальной полоской во рту для выравнивания зубов. Из письма я узнал, что она показала какие-то мои тексты какому-то литературному агенту и тот предлагает мне какой-то очень выгодный контракт. Я был так ошарашен, что теперь уже напрочь забыл о том, что хотел написать вчера. Я даже не пошел на прогулку, а сразу же стал сочинять ей ответ.
Но не успел я закончить даже первое предложение, как в дверь постучали. На пороге я увидел свою жену, заметно похорошевшую и посвежевшую за то время, пока я ее не видел.
– С Рождеством тебя! С Новым годом, – улыбаясь, сказала она, а из за ее спины выбежал мой сын с хлопушкой в руках, из которой тут же громко выстрелил.
Через полчаса на плите что-то шипело, источая давно позабытый запах горячей еды. Ошарашенный, я сидел за компьютером, держал на коленях сына и пытался вспомнить, что же я вчера хотел написать.
Вечером позвонил телефон. Мой компаньон по прежней работе, финансовый гений и весельчак, кричал в трубку, что на имя нашей фирмы пришли какие-то инвестиции, что он нас поздравляет и чтобы я завтра утром явился в офис, потому, что необходимо заняться покупкой новых компьютеров, потому, что старые уже никуда не годятся, что он недавно разбил машину, ну и черт с ней, что он завтра купит новую. Он кричал что-то еще, но я уже не слушал его, пытаясь вспомнить, что же я вчера должен был записать.
Вот собственно и все. Теперь я не хожу к морю и не питаюсь одним только жасминовым чаем с вареньем. Жена готовит мне чудесные завтраки обеды и ужины. Мой замечательный сын визжит от радости, если я приношу ему новую игрушку. Он и сейчас сидит у меня на коленях. Девочка с маленьким телом, длинными тяжелыми волосами и стальной полоской во рту для выравнивания зубов пишет мне теперь каждый день. Кошка трется мне об ноги, когда вечером я приезжаю из своего нового офиса. Я подписал контракт с литературным агентом, книги продаются очень быстро, и хотя мой банковский счет пополняется ежедневно, я всегда точно знаю, сколько у меня денег.
Но я не оставляю попыток вспомнить, что же такое понял тогда и хотел записать. Попытки эти становятся все более мучительными. Боюсь, они безнадежны.
Я стал раздражительным. У меня хроническая бессонница. Я плачу по ночам.
Если вы когда-нибудь под Рождество встретите старика на санях с длинной бородой и в красном кафтане, не разговаривайте с ним. ЭТО НЕ ПРИНЕСЕТ ВАМ СЧАСТЬЯ.
Виктор Мбо
Одесса, 9-я станция Большого Фонтана.
Январь 2001 г.
main

Творческие п

Собираюсь быть вот здесь, у Алисы, 3 декабря.
И если кто из друзей-френдов-акшутв тоже туда собирается  - буду рада увидеться, развиртуализироваться и вообще.
Пора выходить в люди, засиделась я что-то в темном углу:)

main

Про деньги за буковки

Тут какие-то волны говн бурлят по поводу поста друга Марты и платного доступа к  ее ЖЖ-записям.

Я вам так скажу: не надо экстраполировать, не надо обобщать. Особенно не надо, если вы никогда раньше этот ЖЖ не читали. "А если Вася Пупркин захочет" тут не работает. Вася Пупкин пусть сначала напишет то, что я хочу читать, хоть даже даром!  А потом уже  хочет за это денег. 
Если б это проденьги написал кто-нибудь другой, я бы призадумалась. Я бы сильно призадумалась, да. Но в этом случае для меня все очевидно.
Есть такие ЖЖ, которые сами по себе представляют ценность. Их совсем немного, кстати, таких - даже у известных писателей, навроде Акунина или Лукьяненко, не такие ЖЖ. Но вот ЖЖ Марты - он как раз из таких. Отдельное самоценное произведение. Как по мне, так никакой сэр Макс не сравнится по масштабу личности с автором ЖЖ chingizid. 
Если бы этот автор сказал: я выпускаю бумажный журнал, сам буду издателем, главредом, бильдом, ответсеком, редактором всех рубрик и автором - я бы подписалась на этот журнал. За деньги, да. И радовалась бы всякий раз -  как обнаруживала его в почтовом ящике. Как я радуюсь всякий раз - когда в мой электронный почтовый ящик приходит уведомление "chingizid обновил свой ЖЖ". И деньги тут ровно при том - что художник не должен быть голодным. Пусть художник занимается тем, что у него получается лучше всего, а не ищет себе какую-то хню, чтобы выжить, чтобы потом, может быть, в свободное от найденной хни время - делать то, что получается лучше всего. Особенно - любимый художник.

И не надо мне рассказывать о судьбе неведомого васи пупкина.
main

Королевство Полной Пизды

...я вчера ходила во второй раз на Королевство Полной Луны. Просто за компанию. Ну и кино такое хорошее - летнее, тонкое, стильное, отчего не сходить! И прохладно в кинозале. Перед фильмом показали рекламу какого-то российского кошмара, в названии - слово "ржач". Ну, такое, знаете, кино - которое можно по трейлеру определить как "российская комедия". Когда хочется немедленно применить огнемет.

А потом начался Андерсон, даже дышать стало легче. И вот пока смотрела прекрасного Андерсона, все думала: а ведь эта милая комедия про скаутов-пионеров - была бы у нас сейчас запрещена, заклеймлена, положена на полку или вовсе никто б ее не стал снимать! Там же дети - и они курят трубку, убивают собачку, занимаются черт-знает-чем в палатке, а взрослый брюсвиллис наливает мальчишке пива в стакан из-под молока! Спаивает! А уж как показан там соц. работник, опекающий сирот! Этот фильм подрывает все устои ювенального охранничества, всю эту фарисейскую Духовность и Нравственность, чтоб они в аду горели.

Аня говорит, что в СССР когда-то был похожий фильм, Добро пожаловать или Посторонним В. Я не видела, но верю - что есть нечто общее. Но он был снят в 1964, как говорит мне Википедия. В 2012 снять такое кино - милое, славное, остроумное, которое можно смотреть в компании подруги и ее дочери 12 лет - уже не сможет никто.

Вот от чего тошно, дурно, муторно. Мы дожили до того дня, когда постная, лицемерная серость переплюнула даже свои достижения времен совка. Когда трусость, постоянная оглядка авторов на "обстоятельства" и тех, кто принимает решения - о чем снимать кино, например - зашкалила за все пределы. Вы Пусси Р. обвиняете в безвкусице, в хамстве, в хулиганстве? В кощунстве, наконец? Да они реальные культурные герои - встряхнули хоть как-то это мерзкое болото, нашли способ! Есть такие состояния, когда утонченные и изысканные способы уже не помогают. Из этого сопора, полукомы - вывести можно только ударом молотка по голове. Только хулиганством и провокацией. Только панк, только хардкор. Иначе эта летаргия, этот морок торжествующей посредственности, спасибо Седаковой за термин - не кончится никогда.

.